1. Горького я впервые увидел в Петрограде зимою девятьсот пятнадцатого года. 2. Спускаясь по лестнице к выходу в одном из громадных домов, я засмотрелся на играющих в вестибюле детей. 3. В это время в парадную с улицы лёгкой и властной походкой вошёл насупленный мужчина в серой шапке. 4. Лицо у него было сердитое и даже как будто злое. 5. Длинные усы его обледенели (на улице был сильный мороз), и от этого он казался ещё более сердитым. 6. В руке у него был тяжёлый портфель огромных, невиданных мною размеров. 7. Детей звали спать. 8. Они расшалились, не шли. 9. Человек глянул на них, и в эту секунду вся его угрюмость пропала, и я увидел горячую синеву его глаз. 10. Взглянув на меня, он опять насупился и мрачно зашагал по ступеням. 11. Позже, когда я познакомился с ним, заметил, что у него на лице чаще всего бывают эти два выражения. 12. Одно — хмурое, тоскливо-враждебное. 13. В такие минуты казалось, что на этом лице невозможна улыбка, что там и нет такого материала, из которого делаются улыбки. 14. И другое выражение, всегда внезапное, всегда неожиданное: празднично-застенчиво-умилённо-влюблённое. 15. То есть та самая улыбка, которая за секунду до этого казалась немыслимой. 16. Я долго не мог привыкнуть к этим внезапным чередованиям любви и враждебности. 17. Помню, в 1919 или 1920 году я слушал в Аничковом дворце его лекцию о Льве Толстом. 18. Осудительно и жёстко говорил он об ошибках Толстого, и чувствовалось, что он никогда не уступит ему ни вершка своей горьковской правды. 19. Но вот он заговорил о Толстом как о «звучном колоколе мира сего», и на лице его появилась такая улыбка влюблённости, какая редко бывает на человеческих лицах. 20. А когда он дошёл до упоминания о смерти Толстого, оказалось, что он не может произнести этих двух слов: «Толстой умер», — беззвучно шевелит губами и плачет. 21. Так огромна была нежность к Толстому, охватившая его в ту минуту. 22. Слушатели — несколько сот человек сочувственно и понимающе молчали. 23. А он так и не выговорил этих слов: покинул кафедру и ушёл в артистическую. 24. Я бросился к нему и увидел, что он стоит у окна и сиротливо плачет о Льве Николаевиче. 25. Через минуту он вернулся на кафедру и хмуро продолжал своё чтение. 26. Впоследствии я заметил, что внезапные приливы влюблённости бывают у Горького чаще всего, когда говорит он о детях, о замечательных людях и книгах. 27. К нам, сочинителям книг, он относился с почти невероятным участием, готов был сотрудничать с каждым из нас, делать за нас чёрную работу, отдавать нам десятки часов своего рабочего времени, и, если писание наше не клеилось, мы знали: есть в СССР переутомлённый, тяжко больной человек, который охотно и весело поможет не только советами, но и трудом. 28. У него была весёлая манера – дарить писателям книги. 29. Чуть узнает, что вы работаете над какой-нибудь темой, принесёт вам на ближайшее заседание в огромном портфеле из своей библиотеки те книги, которые могут пригодиться для вашей работы, и, не говоря ни слова, мимоходом положит перед вами на стол. 30. В первые годы революции мы, петроградские писатели, встречались с ним особенно часто. 31. Он взвалил на себя все наши нужды... 32. Я думаю, если бы во всех учреждениях собрать все письма, в которых Горький ходатайствовал в ту пору о русских писателях, получилось бы по крайней мере томов шесть его прозы, потому что он тогда не писал ни романов, ни повестей, ни рассказов, а только эти бесконечные письма. 33. И так он и жил – великий мастер с сердитыми усами и детским сердцем, неутомимо раздавая себя по крупицам всем, кто нуждался в его щедрой, шумной, поистине горьковской любви к людям, книгам и самой жизни. (По К. Чуковскому)