ерново- спавшегося жаворонка или выгнать из борозды трусли- вого зайца. Капли росы падали с верхушек трясунки, с головок луговых цветов, когда я пробирался полями к загородной роще. Деревья встречали меня шёпотом ле- венного оронам только ем она по из около рной и за- рон отца по- MO- по- ы ть. нивой дремоты. Все меня звали бродягой, негодным мальчишкой и так часто укоряли в разных дурных наклонностях, что я на конец и сам проникся этим убеждением. Отец также по- верил этому и делал иногда попытки заняться моим вос- питанием, но попытки всегда кончались неудачей. При виде строгого и угрюмого лица, на котором лежала су- ровая печать неизлечимого горя, я робел и замыкался в себе. Я стоял перед ним, переминаясь, теребя свои ке a H штанишки, и озирался по сторонам. Временами что-то как будто подымалось у меня в груди, мне хотелось, чтоб он обнял меня, посадил к себе на колени и приласкал. Тогда я прильнул бы к его груди, и, быть может, мы вместе заплакали бы ребёнок и суровый мужчина о нашей общей утрате. Но он смотрел на меня отуманен- ными глазами, как будто поверх моей головы, и я весь сжимался под этим непонятным для меня взглядом. - Ты помнишь матушку? Помнил ли я её? О да, я помнил её! Я помнил, как, бывало, просыпаясь ночью, я искал в темноте её нежные руки и крепко прижимался к ним, покрывая их поцелу- ями. Я помнил её, когда она сидела больная перед от- крытым окном и грустно оглядывала чудную весеннюю картину, прощаясь с нею в последний год своей жизни. И теперь часто, в глухую полночь, я просыпался, пол- ный любви, которая теснилась в груди, переполняя дет- ское сердце, просыпался с улыбкой счастья. И опять, как прежде, мне казалось, что она со мною, что я сейчас встречу её любящую, милую ласку. Да, я помнил её!.. Но на вопрос высокого, угрюмого человека, в котором я желал, но не почувствовал родную душу, я съёживался ещё более и тихо выдергивал из его руки свою ручонку. 111