Время шло. Анна Федотовна по-прежнему утром уходила на работу, а вечером читала письма. Сначала это было мучительно болезненной потребностью, позже — скорбно обязанностью, потом — привычной печалью, без которой ей было бы невозможно уснуть, а затем — ежевечерним непременнейшим и чрезвычайно важным разговором с сыном С Игорьком, так и оставшимся мальчишкой навсегда.
Она знала письма наизусть, а всё равно перед каждым сном неторопливо перечитывала их, всматриваясь в каждую букву. От ежевечерних этих чтений письма стали быстро ветшать, истираться, ломаться на сгибах, рваться по краям. Тогда Анна Федотовна сама, одним пальцем перепечатала их у знакомой машинистки, с которой когда-то — давно, ещё с голоду двадцатых — вместе перебрались в Москву. Подруга сама рвалась перепечатать пожелтевшие листочки, но Анна Федотовна не разрешила и долго и неумело тюкала одним пальцем. Зато теперь у неё имелись отпечатанные копии, а сами письма хранились в шкатулке, где лежали дорогие пустяки: прядь Игоревых волос, зажим пионерского галстука, значок «Ворошиловский стрелок» её мужа, нелепо погибшего ещё в войны, да несколько фотографий. А копии лежали в папке на тумбочке у изголовья: читая перед сном, она каждый раз надеялась, что ей приснится Игорёк, но он приснился ей всего два раза.
Такова была её личная жизнь с декабря сорок первого. Но существовала и ждущая, сосредоточенная в общей кухне и общих газетах, в общей бедности и общих праздниках, в общих печалях, общих воспоминаниях и общих шумах. В эту коммуналку квартиры не вернулся не только Игорь: не вернулись отцы и мужья, но они были не прорше её сына — они оказались жизненнее его, успев дать поросль, и эта поросль смела, кричала, смеялась и плакала в общей квартире.
Б.Л. Васильев «Экспонат»