Ступая босыми загорелыми ногами, я крался по луговым стёжкам, ловил рыбу в реке... И я опять наклоняюсь над водою, отражающей высокое летнее небо. Всё так же бежит, журча на камнях, знакомый ручей. Стелются по дну, колышутся зелёные бороды водорослей. Маленькая рыбка — как и тогда — серебряной стрелкой скользнула по дну и пропала... Я умываюсь в ручье и в зеркале воды вижу седую голову, своё отразившееся лицо. Капли прозрачной воды стекают с рук. Играя цветистыми² зайчиками, струится по каменистому дну ручей. И вдруг, как живой, возникает в моём воспоминании задумчивый мальчик с выгоревшей на солнце светловолосой головою. Засучив порточки, бродил он здесь по ручью. Над его головою останавливались, замирали в воздухе, трепеща³ крыльями, бархатно-синие стрекозы... Видения далёкого детства¹ посещают меня. Лёжа на берегу ручья, я смотрю в небо, где под колеблемыми ветром ветвями раскрывается глубокий, бескрайний простор. Белые пушистые облака плывут в небе. Такие же белые золотистые облака плыли и тогда. Так же шумела листва на деревьях, а в глубине голубого неба, распластав крылья, плыл ястреб-канюк. Быть может, на берегу ручья он и теперь видит усталого путника, при лёгшего³ отдохнуть в зелёной тени деревьев.4 (И. Соколов-Микитов)