В знойный день пройти через дубовую поросль почти невозможно: через минуту всё тело, от пяток до головы, покроют рыжие злые муравьи с сильными челюстями.
Только днём в саду было тихо: беспокойные птицы улетели на юг.
Как-то там поживает белоствольная берёзовая роща, частый непроходимый осинник, сумрачные разлапистые ели, под которыми, как в палатке, можно переждать любой дождь, и, наконец, великаны-дубы: поднимайся по ним, как по лестнице многоэтажного дома, и осматривай всё вокруг (Мусатов).
На одном холме стояло дерево: очень высокая ёлка.
То же самое я делаю и перед ужином: ухожу к себе и всегда предаюсь каким-либо назидательным размышлениям.
Куст заденешь плечом - на лицо тебе вдруг с листьев брызнет роса серебристая.
Медленно менялся горизонт: горбились невысокие холмы с одинокими берёзами, тянулись ровные поля, выступала зубчатая линия еловых лесов.
Он приподнял голову и прислушался: да, несомненно, дождь прекратился (Пришвин, Сизова, Мусатов).
Но здесь, в Петербурге, не на что было смотреть: по утрам из окна всё равно за серыми домами темнело серое небо и почти каждое утро сеялся мелкий дождик.
Поэтому здесь он, против всякого обыкновения, каждый вечер сердито задергивал гардины: гляди не гляди, ничего, кроме дождливых облаков, не увидишь (Сизова).
В городе воробей полезен летом: он в скверах и парках собирает с деревьев гусениц, воробьят ими кормит.
Мы рассчитывали, что нам этих дров хватило бы лет на десять: вот сколько их было.
Вдали, в самом конце, берёзка стоит с золотыми листиками: как обмёрзла, так и осталась, и больше уже ветер с неё не может сорвать последних листьев, всё, что можно было, сорвал.
Вот хотя бы эта сломленная, сброшенная ветром ветка осины: до чего же судьба её нам трогательна, лежа на земле, на дороге, в колеях, выдерживая не один день на себе тяжесть телег, она всё-таки живёт, и ветер отрывает и несёт её семена (Н. Сладков).