невой курточки, он курит толстую дорогую папиросу. Слушает он, почти не глядя на рассказчика, но, чем дольше слушает, тем сильнее волнуется... Внезапно лицо его наливается кровью, и он, повернувшись к рассказчику, перебивает его: – С-самое ст-трашное? – говорит он и кривит губы, делает попытку изобразить ироническую усмешку. – Самое страшное, да? Т-тонули, говоришь? Г-горели? С м-мёртвыми лежали? Я т-тоже т-тонул. Я тоже г-горел. А в-вот с-самое ст-трашное – это когда я в сорок втором году письмо получил из Ленинграда – от сынишки... д-д-десятилетнего: «П-п-папочка, – пишет, – ты нас п-прости с Анюткой... м-мы в-вчера т-т-в-вои к-кожаные п-перчатки св-варили и с-с-съели»... (По Л. Пантелееву)